В лачуге ветхой, где свеча светила,
Где жизнь скупа и радости малы,
Жена, когда корову подоила,
Сбивала масло в жёлтые круги.
По килограмму ровно отмеряла.
Мерилом для работы ей служил,
Хоть гирек для весов и не бывало,
Мешочек с сахаром, что муж давно купил.
Носил муж масло в бакалею продавать,
И бакалейщик, словно сытый кот,
Чтоб выгоду двойную получать,
Охотно масло покупал из года в год.

Супруги жили так – без хитрости, смиренно,
Работая вдвоём на ферме вдохновенно.
Но как-то раз сомнений приговор
Возникнул в сердце лавочника: «Вор!
Возможно то, что эта нищая семья
Не так честна, давно ворует у меня».
Он, брови хмурые сведя в негодованье,
Достал весы – у них литое основанье,
Поставил гирю: круг на чашу лёг…
Обман раскрыт, и гнев в груди растёт.
Не килограмм! Всего лишь девятьсот-
В кругах оплаченных сто грамм недостаёт.
Он знал всегда, он чувствовал давно:
Семья нечестная с ворами заодно.

Лишь только в землю солнца луч ударил,
Крестьянин с маслом в дверь вошёл несмело.
Взвыл бакалейщик: «Ты меня ограбил!
Ты – вор и жулик, заявляю смело!
Ты мне твердил, что в круге килограмм,
А здесь обвес на целых сотню грамм!»

Застыл бедняк. Свело лицо гримасой,
Потупил взгляд и побелел, как мел.
Не оправдался, будто бы сломался,
Он головой лишь скорбною вертел.
И тихо-тихо, словно пред иконой,
Дрожа, но не коленями – душой,
Ответил фразой кроткой, отрешённой,
Обдав торговца смертною тоской:

«Весов, хозяин, не было в помине,
Господь свидетель, не держали зла…
Мерилом веса в нашей скудной жизни
Тобою проданная мера сахара была.
Тот килограмм, что куплен у порога,
Жена делила – так и этак вот…
Так вышло: мерой стал обман твой строгий,
Наш масла круг стал весить девятьсот».

Умолк. И в лавке сделалось как в храме.
Где бакалейщик встал, раскрывши рот.
И истина незримыми перстами
Вела подсчёт: кто в прибыли соврёт.
Ведь он и сам, лукавя понемногу,
Сыпучий сахар продавал с «душком»…
С тех самых пор молва разносит строго,
Сложив из сей истории закон:
Какою мерою ты меряешь другому,
Тебе отмерят той же мерою потом…