Сошёл снег. Нет, сначала он осел,
Обмяк, почернел, как старая вата.
И вдруг побежал, забулькал, запел —
Неделя глухая и мокровата.
Апрель ворвался мальчишкой в сарай,
Разбил все заслоны, все щели продул насквозь.
И мир засмеялся: «Давай, догоняй!»
И лужа за лужею, слёзы да росстань.
Гляжу — на пригорке, где глина желта,
Пробилась травинка, зелёная, острая, тонкая.
Она не боится, что ночью — пустота,
Что ветер с реки принесёт похоронку им, звонкую.
Поют воробьи, словно кто-то им дал
По пятьдесят грамм настоящего, брызжущего счастья.
Грач на берёзе, как чёрный финал,
Каркает: «Братцы, конец самовластью зимы!»
Я выбегаю на улицу. Пьяный. Босой.
В одной рубашке, без шапки, с открытыми лёгкими.
Весна надо мной кружит белой чайкой, косой,
Пропахшая талым снегом и мятой далёкою.
Сосульки срываются вниз — и летят
Осколками хрусталя по асфальту, по лужам.
Я чувствую: каждый разорванный лист
В душе прорастает. И больше не нужно
Ни слов, ни обещаний. Стою и смотрю,
Как небо бледнеет от счастья и давит на веки.
И мысль повторяю одну, как зарю:
«Живу. Это вечно. Текущие реки
Уносят печали. Пришёл водоём —
Входи и не бойся. Весна — это крест и воскресенье».
И что-то щенячье, глухое, при всём
При этом, взрывается в сердце. До пенья.