Жизнь — это вечер. Замерзшие окна.
На плите закипает чайник, поет.
За стенкой соседка кому-то там окна
Моет, и музыка старая льет
Сквозь щели. А ты сидишь на кухне,
Смотришь на ложку, на хлебницу, на муху.
И думаешь: «Странно. Все так равнодушно
И так же, как двадцать, и тридцать лет.
Я тот же? Или уже не тот?»
В зеркале — морщины, мешки, седина.
А жизнь? А жизнь всё плывет и плывет,
Как в речке та самая, старая льдина,
Что в детстве я видел, когда отец
Учил меня удочку держать и молчать.
Отец давно умер. И я, наконец,
Понял, что главное — не убегать.
Не от себя, не от дат, не от боли.
Не от того, что уже не исправишь.
Жизнь — это вот этот чайник на воле,
Который кипит, и ты его давишь
Крышкой, чтоб пар не срывал тишину.
А он всё бурлит, непокорный, живой.
Ты в детстве хотел покорить всю страну,
А стал дворником, слесарем, кем-то… Изгой?
Нет, не изгой. Просто пыль на ботинках,
Просто усталость в глазах и в руках.
Но если вглядеться — в этих морщинках
Спрятано больше, чем в громких речах.
Вон там — улыбка, когда родился сын.
Вон та — морщина от слез, от потери.
Жизнь не рисует картин, как в витринах.
Она — это стук за стеной. Дверь не заперта.
Ты можешь выйти на улицу, в снег,
Можешь остаться и выпить свой чай.
Смысл не в том, чтоб достичь человек,
Смысл — прожить. Ничего не включай,
Никому не доказывай, что ты прав.
Жизнь пролетает, как чайник свистит.
Встань, наконец, отодвинув стул свой устав,
И просто взгляни, как за окнами спит
Город, укрытый туманом, как пледом.
Ты — часть этой жизни. Простая, как ложка.
И вовсе не важно, каким был соседом.
Важно, что дышишь. И теплая крошка
Хлеба на столе. И горит огонек
На плите. Жизнь проста, как вода.
Я только одно уяснить бы не мог:
Почему мы не ценим её никогда?