Уйди, назойливый паяц в чванливом образе дофина,
Оставь изысканный коньяк, грустить мне, право, не с руки,
А ты давай, привычно плачь, моя курчавая Бамбина,
За дверью прячется палач, в окне мелькают мотыльки.

Да забирай скорее трость, кичливый поседевший дьявол!
Твоя нимфетка не пойдёт на ведьмовской ваш карнавал,
С зелёной феей пил абсент, на дне бездонном с нею плавал,
А на булыжной мостовой развратно в губы целовал.

И убирайся, демон, прочь – я не шучу, кинжал сжимая,
Бамбина кукла, хоть жива, я вырву ключ из жадных рук,
Она тобой заведена и роль дешёвую играет,
Но я меж вами стойко встал и прекращу твою игру.

Погасли тысячи свечей и свет серпами оскопили,
Блуждают фавны в темноте, чтоб в ночь Бамбину увести,
А, прочь оставшийся коньяк, его, конечно, отравили,
Бамбина – я не защитил и умираю, что ж – прости.

Бамбина встала на кровать, надев невинно маску смерти:
“Горбатый дьявол, ты не знал, что я капризная Судьба?
Ты слишком долго зло творил в своей нелепой круговерти,
И потому я наделю твой род обличием раба.”

“Давай, вствай, мой верный паж – Бамбина руку протянула,
Ведь ты бессмертен и зачем играть любительский спектакль?”
Она взяла кривой кинжал и сердце демону проткнула,
А я оставил поцелуй у ватной куклы возле рта.