В витрине мира — блеск и позолота,
А за кулисами — гниёт само нутро.
Там режет правду тонким лезвием банкнота,
И хрипло стонет в темноте убитое добро.

Его не хоронят — просто тихо списывают,
Как старый реквизит с кабаретной мишуры.
А сверху маски, маски, маски — всё рисуют,
Чтоб скрыть, как гаснут человечьи костры.

Добро кричало — но кричать уже не модно,
Сейчас в цене лишь блеск и правильный фасад.
И каждый, кто ещё живёт хоть чуть свободно,
Считает раны, что оставил маскарад.

Его продали. Дёшево. Без торга.
В обмен на лайки, статус, шум пустых побед.
И каждый, кто стоял у ложного порога,
Считал, что свет — там, где на самом деле его нет.

Добро пыталось жить — но жить мешали роли,
Где злое — в тренде, а честнейший — лишний фон.
И режиссёр, что правит миром в чёрном поле,
Сказал: «Добро невыгодно. Снимаем. Вон».

Его пытались воскресить молитвой, словом,
Но слово — тоже нынче ходовой товар.
И даже тот, кто клялся быть ему основой,
Продал клятву, чтоб купить себе пиар.

Добро устало. Село в угол. Не ругалось.
Лишь тихо наблюдало, как растёт обман.
И каждый раз, когда кому‑то помогалось,
Вставал за спиной новый хищный план.

Его пинали те, кто громче всех кричали,
Что защищают мир, закон, любовь, семью.
Но стоило им лишь закрыть свои печали—
Они же первыми бросали в нём змею.

Добро смеялось — горько, как в кабаре,
Где смех — не смех, а маска боли на лице.
Где каждый номер — о падении в игре,
А зритель хлопает, не видя слёз в конце.

Его ломали, как игрушку в детском споре,
Где прав тот, кто сильней, а не мудрей.
И каждый новый «царь» на временном престоле
Считал, что мир спасёт лишь власть его идей.

Добро молчало — но молчание звучало
Громче всех речей, что льются без стыда.
И каждый, кто хоть раз его встречал, встречало
В себе вопрос: «А где же я? Куда?»

Его искали — в книгах, в людях, в переписках,
В глазах прохожих, в детском смехе, в тишине.
Но мир менялся — быстро, жёстко, слишком,
И добро таяло, как снег в весенней глубине.

Добро не умерло — его убили. Точно.
Холодным цинизмом, выгодой, игрой.
И каждый, кто считал, что это всё непрочно,
Теперь живёт в эпохе тьмы второй.

Но есть трещина — в бетоне, в сердце, в небе.
И сквозь неё пробьётся свет, когда придёт черёд.
Добро не в моде — но оно всегда в потребе,
И тот, кто ищет, всё‑таки найдёт.

И если мир однажды рухнет окончательно,
И маски сгорят в последнем кабаре,
Добро восстанет — тихо, необязательно,
Но так, что зло исчезнет в серебре.