Пепел летит в темноту. Как если бы ночь была слишком чистой и требовала пятен. Табачный дым — этот гость, не снимающий шляпы, обживает легкие. Глаза слезятся, но это, скорее, дань влажности, чем избыток чувств. Мир заканчивается. Ну и что с того?

Выбирать между вечным покоем и вечным ничем — занятие для тех, кто верит в наличие выбора. Поля Иалу, Иркалла, Дуат — разные названия для одного и того же отсутствия перспектив. В Дуате, к примеру, придется стоять перед сорока двумя джентльменами, чьи лица застыли в гримасе то ли скуки, то ли плохого пищеварения. Им нужно оправдание. Но жизнь — это вещь, которая не нуждается в переводе, а значит, оправдаться нельзя. Ты просто не в том словаре.

Там Амат ждет финала, как цепная собака — кости. Он не зол, он просто функционален. Быть съеденным — тоже форма признания, пусть и слишком интимная для посторонних. С другой стороны — Иркалла, где глина становится единственным собеседником. Там душа превращается в нечто среднее между осадком в чашке и пылью на полке.

Бессмертие — это роскошь, доступная лишь тем, кто не носит часов. Гильгамеш понял это слишком поздно, когда вместо вечности обнаружил в карманах только песок и имена мертвых друзей. Он шел до края земли, чтобы узнать, что край — это просто место, где заканчивается асфальт.

Я стряхиваю искру. Это маленькое солнце сгорает быстрее, чем я успеваю зевнуть. Не нужно пугать меня бездной. Бездна — это отсутствие разницы между «вчера» и «сейчас». И судя по тому, как равнодушно ко мне присматривается эта ночь и этот дым — я уже там, где меня не должно было быть. И, в сущности, здесь вполне можно жить.