Она берет пожелтевший конверт,
как вещь, принесенную с почты.
Там буквы — как тени забытых жертв,
в неровных разрывах строчки.
Читает слова о какой-то любви,
о клятве «до гроба вместе»,
Но пульс не частит в остывшей крови
от этой случайной вести.
Там почерк — знакомый до дрожи в руках,
но кто его вывел — тайна.
Она забывает в седых страшных снах
то имя, что было бескрайне.
Лишь губы в холодной ночной тиши
ей чудятся — близко, рядом,
И кто-то, лишенный лица и души,
её обжигает взглядом.
Ей страшно, что радость, которою жил
тот автор в строках нескладных,
осталась в плену этих черных чернил,
в изгибах листов нещадных.
Ведь в этой любви было столько тоски,
что сердце когда-то рвалось,
а ныне — лишь белые пальцы легки,
и боли совсем не осталось.
Она прижимает бумагу к щеке,
пытаясь нащупать пульс…
но чувствует только, как в тупике
рождается мертвая грусть.
Ей мерещатся руки, что грели её,
когда замерзала Нева,
но память — как старое, злое тряпьё,
и стерты из сердца слова.
Она забывает саму себя,
ту женщину в светлом платье,
что в письмах рыдала, безумно любя,
стремясь в чьи-то злые объятья.
Та женщина — призрак, она далеко,
у берега скрылась из глаз.
А этой — дышать тяжело и легко
без памяти в тягостный час.
Чернильная капля, как выстрел в упор,
застыла на слове «вернись».
Ведет она с тенью пустой разговор,
смотря в предрассветную высь.
Но губы молчат, и беззвучен ответ,
лишь холод щекочет плечо.
Того, кто любил её, — больше нет,
а память не жжёт горячо.
Она уронила письмо на паркет,
как будто сухую листву.
Померк в этом доме торжественный свет,
и тени плывут наяву.
Боится коснуться привычных вещей,
не зная, зачем они тут.
Всё меньше имен, всё длинней и страшней
секунды, что мимо идут.
И если окликнет её из тьмы
тот голос, любимый до слез —
Она лишь поправит увядшей черты
растрепанный иней волос.
Забыто письмо. И любовь, и вина
исчезли в колодце пустом.
Она остается — совсем одна —
в себе, как в другом и чужом.