Он любит солнца возвращенье,
Он кружит пальцем те миры,
Подвластные его воззрениям,
В чем бдит круги — как вдохновение они.

В тенях он видит признак отвращенья.
Там страх и мрак — как искушение былины;
Как призрак чистого, несовершенного;
Как род людской в потемках глубинных.

Истомно, с иступью, угодно
И в рассужденьях, как воздвиг:
Течение в природе всей укромной,
Как Бог соития настиг безмерных сил.

И это ли не чудо плодотворной
Робаты, что безмолвна, как гранит —
Рождает смысл чудотворный
И муки жизни все хранит.

А время — властелин тех звеньев,
И гасит все безмолвные орды —
Его воспаленны, надменные сношения,
Что тушит пальцем, как огни.

И рана рдеет от волненья,
Как смута духа говорит:
Теперича в тех наводненьях
Найти в толпе приют – волнуй же их.

Ведь жизнь уходит — стоп каления:
Всего лишь шутка временных
Оттоков и притоков. Наваждения —
Как мощи смысл, вклада изреченья,
Кровавых накоплений, что толкают мир.

И как родитель смут, знамений,
Где он господствует, служа над сим.
В падениях и в родах откровений —
Он левой гладит, правой не простит.

И он устал, но он утешит
Свои далекие миры. Где сам безгрешен,
А по случайности гармонии не спешен,
Где лишь был он в спасении изнежен, господин.

И вот стоит и снова средь овец.
Не ропот ли под солнцем смежен?
И лишь стоит здесь он — от сил гордец,
Что Бог вложил в него. И, став прилежен,
Где был тем внят — вращает жрец речами сладкий яд.